Тренер. Жизнь Пола „Медведя“ Брайанта

Глава 1 | Глава 2 | Глава 3 | Глава 4 | Глава 5 | Глава 6 | Глава 7 | Глава 8 | Глава 9 | Глава 10 | Глава 11 |

Глава 11. МОТИВАТОР

Один из двух мужчин в костюмах в тонкую полоску начал записывать слова на доске в конференц-зале на втором этаже Memorial Coliseum. Его напарник торопливо раскладывал на столе стопки подготовленных материалов. Через несколько минут, когда над очередным днём конца 1960-х только занимался рассвет, Пол Брайант неторопливо вошёл в комнату и сел. Он предупредил двух специалистов по мотивации: у них есть пятнадцать минут, чтобы поразить его своими методами, позволяющими добиться максимума от людей, которыми ты руководишь.

Пятнадцать минут превратились в пять часов. После объяснения каждого очередного приёма Брайант затягивался своим Chesterfield и заявлял, что прекрасно им владеет.

— Чёрт, да я много лет так делаю, — говорил он. — Просто не знал, как это называется, но много лет так делаю.

Хотя Брайант никогда специально не учился работать с молодыми людьми, он был прирождённым лидером с удивительным чутьём на человеческую психологию. Постановкой целей, многократным повторением, обратной психологией, мотивацией через поощрение и немедленным подкреплением он мастерски пользовался задолго до того, как всё это превратилось в модные термины на бесконечных семинарах и кассетах по саморазвитию.

Доктор Джон Гайер, психолог из Университета Миннесоты, снявший вместе с Брайантом в 1982 году обучающий фильм о мотивации, хвалил Медведя за то, что тот «соединял вдохновение с тяжёлым трудом в такой степени, с какой, пожалуй, никто другой в нашем обществе сравниться не мог».

— Он обладал тем, что я называю житейской смекалкой, — говорил бывший квотербек «Бамы» Стив Слоун. — Может, он и не знал теорему Пифагора, зато знал людей. Ещё как знал. Он умел заглянуть человеку внутрь и понять, что нужно сделать, чтобы тот заиграл.

Необыкновенная способность Брайанта мотивировать игроков и тренеров — наполовину загадочная, наполовину холодно рассчитанная — лежала в основе его успеха. Другие тренеры прославлялись новаторскими схемами; карьеру Брайанта определяли неуловимые качества лидера.

— Наверное, лучше него никто никогда не умел создавать игроку условия, в которых тот мог показать максимум, — говорил главный тренер «Миссисипи Стейт» Джеки Шеррилл, игравший за «Баму» в середине 1960-х. — Он мог сделать из среднего игрока хорошего, а из хорошего — выдающегося.

Философия Брайанта строилась на организации. У каждого была своя работа, и каждый в мельчайших подробностях знал, что именно от него требуется. На первой встрече с очередным набором первокурсников Брайант просил игроков записать командные цели и личные цели — как студентов и спортсменов.

— Я хочу, чтобы у вас был план на любой случай, — часто говорил он. — План на случай, если к перерыву вы ведёте, и план на случай, если проигрываете.

Он никогда не ограничивался ближайшими задачами: в Алабаме всё было направлено на борьбу за национальное чемпионство. Игрок его типа отчаянно хотел такое же чемпионское кольцо, какие уже были у его предшественников, — то, что консультанты назвали бы мотивацией через вознаграждение.

Хотя Брайант приглашал спортсменов самых разных типов, больше всего он любил тех, кто прыгал выше головы.

— Мне не нужны обычные люди, — говорил он. — Мне нужны те, кто готов жертвовать и отказаться от многого из того, чем могут заниматься обычные студенты… только так можно побеждать.

Со своими игроками в Алабаме он обращался как с породистыми скакунами. Они жили в современном общежитии с отличными условиями, которое насмешливо называли «Хилтоном Беара Брайанта» и которое по меркам спортивных общежитий 1960-х действительно напоминало дворец.

Многие из тех, кто помогал Алабаме выигрывать чемпионства при Брайанте, стали первыми членами своих семей, поступившими в колледж. Они страстно хотели чего-то добиться, вырваться из скромных условий, в которых выросли, — так же, как когда-то их тренер. Профессиональный футбол тогда ещё не обладал той притягательной силой, которую приобретёт позже, в эпоху многомиллионных контрактов; большинство молодых людей, игравших у Брайанта, прежде всего видели в футболе возможность получить образование. Он воспитывал в игроках невероятную гордость — не только за возможность представлять его и Университет Алабамы, но и за то, что они добиваются успеха ради своих мам, пап и родных городков, о которых он постоянно напоминал.

Он неизменно умел подчинить все эти самолюбия интересам команды. В футбольной команде Алабамы не было звёзд.

— Нашей главной звездой был тренер Брайант, — говорил бывший квотербек «Бамы» Стедман Шили, впоследствии ставший адвокатом в Дотане. — Если тебя больше интересовала личная слава, чем победа, ты шёл играть в другое место.

Ни один игрок «Кримсон Тайд» всерьёз не боролся за «Хайсман Трофи»: любая кампания за индивидуальную награду была для Брайанта неприемлема, да и собрать необходимую для такого приза статистику игроку «Бамы» обычно было почти невозможно, потому что Брайант при любой возможности старался выпускать на поле весь состав.

— Для тренера Брайанта парень, сыгравший три розыгрыша, был так же важен, как Джо Нэмет, — говорил Джеки Шеррилл.

Чтобы ещё сильнее подчеркнуть командный принцип, Брайант иногда выбирал самого большого жеребца в стаде и унижал его на глазах у остальных — просто чтобы все поняли намёк. На фоне большинства худых коротышек «Бамы» конца 1960-х Майк Холл выглядел как автомат с кока-колой, но на одной из первых тренировок первого курса Брайанту что-то не понравилось в его действиях. Он подбежал, схватил Холла за маску шлема, развернул и хорошенько пнул под зад. Заставил его почувствовать себя ростом сантиметров шестьдесят — исключительно ради урока. Два года спустя Холл вошёл в сборную All-America.

Во время тренировочного матча на Denny Stadium в 1965 году квотербек-второкурсник Кенни Стейблер на третьем дауне с короткой дистанцией сам решил побежать с мячом, но его остановили, не дав набрать первый даун. Стейблер и без того был нагловатым типом, а тут, поднявшись, сжал кулак, словно собирался ударить игрока, который его захватил. Не успел он развернуться, как Брайант уже стоял перед ним.

— Стейблер, — сказал он, — ты как бейсболист из захолустной лиги! Всю жизнь таким и останешься!

— Он умел унизить тебя прямо перед товарищами по команде, — вспоминал Стейблер. — И ему было всё равно, кто ты такой.

В основе всего лежал страх, рождённый пугающим и одновременно притягательным присутствием тренера. В первые годы Брайант гонял команды настолько беспощадно, что игроки боялись лишиться стипендии, если не будут соответствовать его требованиям. Ощущение неуверенности никогда полностью не исчезало, но в Алабаме гораздо сильнее оказался другой страх — разочаровать его. Игрок, выдержавший мучительные физические и психологические испытания Брайанта, уже не мог представить, что подведёт этого человека; для спортсмена, прошедшего через столько жертв, игра неизбежно значила больше.

— Чтобы играть у него, внутри тебя должна была быть мотивация, превосходившая тебя самого, — говорил Чарли Пелл, гард чемпионской команды Алабамы 1961 года.

Пелл, выросший на Сэнд-Маунтин на севере Алабамы, весной 1962 года перед своим последним сезоном стал жертвой одного из легендарных психологических трюков тренера. Без всякой очевидной причины Брайант перевёл Пелла во второй состав. Тот был раздавлен: он настолько связывал собственную ценность с успехами в футболе, что воспринял понижение как доказательство собственной никчёмности вообще. В тот день на тренировке Пелл превратился в зверя, раз за разом сходясь с игроком, занявшим его место, и буквально втаптывая того в землю. К концу дня он вернул себе майку первого состава.

— Он отнял у меня мою личность, — говорил Пелл. — И мне пришлось вернуть её обратно.

Брайант поднял планку, и Пелл, вопреки собственным внутренним ограничениям, заставил себя перепрыгнуть через неё.

— Тренер Брайант научил нас, что ты всегда способен дать больше, чем тебе кажется, — говорил главный тренер «Арканзаса» Дэнни Форд, игравший гардом нападения за «Тайд» в конце 1960-х. — У каждого есть предел, но он тренировал наши головы так, чтобы мы продолжали идти дальше той точки, которую считали своим пределом.

— Есть разница между великим исполнителем и великим игроком, — однажды сказал Брайант. — Великий исполнитель способен показать великолепную игру и проиграть. Великий игрок сделает всё, что необходимо для победы.

Тренерская вышка Брайанта усиливала и таинственность, и страх. На высоте тридцати трёх ступеней над Thomas Field, вооружённый мегафоном и цепким взглядом, он наблюдал за до мелочей организованными упражнениями словно генерал, осматривающий линию фронта. Обычно на нём были бело-багровая бейсболка, тренерская рубашка и брюки цвета хаки. Каждый человек на поле — и ассистенты, и игроки — боялся услышать лязг цепи о калитку наверху вышки, потому что этот звук означал: тренер спускается вниз. Звук был знакомым и зловещим. Не раз, услышав, как лязг разносится по ветру, ассистенты начинали отчитывать ближайшего игрока — на тот случай, если босс направлялся именно к ним.

В первый день весенних тренировок 1964 года Брайант спустился с вышки и направился к линейному-первокурснику Джимми Фуллеру, который проводил великолепную тренировку.

— Как тебе кажется, Джимми, хорошо сегодня работаешь? — спросил он.

— Думаю, у меня отличный день, тренер.

— Тогда скажу тебе одну вещь. Если тебе кажется, что этого хотя бы отдалённо достаточно, чтобы стать победителем в Алабаме, ты очень сильно ошибаешься.

— Я был ошеломлён, — вспоминал Фуллер, позднее тренировавший линию нападения у Джина Столлингса. — Но потом понял: он прекрасно видел, что я хорошо работаю. Просто не хотел, чтобы я решил, будто уже всего достиг. Он заставлял меня тянуться выше.

Брайант инстинктивно чувствовал, насколько далеко можно зайти с каждым конкретным игроком. Он знал то, что тренеры называют границей. Игроки Алабамы постоянно вспоминали его необыкновенную способность понимать, когда спортсмена следует похвалить, а когда — отчитать.

— Он мог давить на тебя до тех пор, пока ты его не возненавидишь, а потом сказать одно-два слова… и ты снова его любишь, — говорил бывший тренер «Теннесси» Билл Бэттл, игравший у Брайанта в начале 1960-х.

Иногда психологические игры были куда откровеннее. После вялой победы над «Вандербилтом» в 1962 году Брайант назначил тренировку на понедельник ещё до рассвета. Заметно разозлённый, он заставил команду снова и снова отрабатывать основы блокирования и захватов, а в какой-то момент сам продемонстрировал технику блока, отправив одного из ассистентов едва ли не к самому зданию раздевалок.

— Сегодня вечером, — презрительно сказал он, — начнём всё сначала, будто сейчас весна, и выясним, кто на самом деле хочет играть.

В тот день пятеро игроков собрали вещи и ушли, испугавшись того, что ждало их вечером.

— Психологически это был очень тяжёлый день, — вспоминал центр Гейлон Макколлоу, позднее ставший пластическим хирургом в Бирмингеме. — Всем было не по себе, потому что мы знали: вечером нас ждёт одна из тех тренировок, где проверяют, есть ли у тебя характер. А в итоге мы вообще не вышли в экипировке. Только в спортивной одежде. Он уже добился своего. Каждый, кто явился, тем самым показал: готов выдержать всё, что тренер на него обрушит.

Одно из любимых упражнений Брайанта было направлено не только на тренировку тела, но и на закалку сознания. Он всегда дожидался одного из самых жарких дней года, когда температура приближалась к сорока градусам. До конца 1960-х он вообще не разрешал делать перерывы на воду, доводя многих игроков почти до обезвоживания и полного изнеможения. Первому составу нападения давали мяч на двадцатиярдовой отметке и четыре попытки, чтобы набрать первый даун против защиты третьего состава. Пасовать запрещалось. Если нападение не набирало нужную дистанцию, его наказывали изматывающими спринтами вокруг тренировочного поля, после чего команда возвращалась на двадцатиярдовую отметку и пробовала снова.

— Когда ты играешь в первом составе нападения, сначала думаешь: да тут вообще делать нечего, — вспоминал Макколлоу. — Но потом вдруг не набираешь первый даун, начинаешь бегать, возвращаешься и снова пробуешь, потом опять бегаешь… Очень скоро ты выжат полностью. Хочется остановиться. Помню один такой день: мне казалось, что я уже шага сделать не смогу, но всё равно продолжал. Он использовал это упражнение, чтобы понять, кто сломается — физически, эмоционально и психологически.

Но Брайант был не просто надсмотрщиком. Когда у игроков возникали проблемы, он столь же легко мог проявить мягкость. Его уважали, а со временем полюбили, потому что он всегда был честен и справедлив; игрок знал, что при любой беде и в любых обстоятельствах может рассчитывать на тренера.

— Тренер Брайант был самым мягкосердечным человеком из всех, кого я встречал, — говорил Джим Густрии, работавший его тренером по физподготовке все двадцать пять лет в Алабаме, — только очень не хотел, чтобы кто-нибудь об этом узнал.

Настоящим показателем лидерского таланта Брайанта была его способность превращать средних спортсменов в победителей чемпионских команд. Особенно ярко это проявилось в 1960-е, когда его быстрые маленькие парни почти всегда уступали соперникам в габаритах.

— С великими игроками я не такой уж великий тренер, — однажды сказал он. — Зато с тем парнем, у которого не слишком много таланта, но который сам об этом не знает, я чемпион.

Легендарный тренер «Огайо Стейт» Вуди Хейз однажды назвал коллегу «мастером, способным взять средних спортсменов и заставить их поверить, что они непобедимы. Я не знаю другого тренера, который мог бы внушить игрокам такую железную решимость».

— У Алабамы не было игроков лучше, чем у остальных команд Юго-Восточной конференции, — говорил главный тренер «Флориды» Стив Сперриер, выигравший «Хайсман Трофи» за «Гейторс» в 1966 году. — Но сами игроки Алабамы считали себя лучше всех остальных, а со временем и все остальные в SEC начали верить, что Алабама действительно лучше.

Люди, надевавшие багровую форму, верили Полу Брайанту безоговорочно. Большинство из них отправились бы за ним хоть в ад и обратно, если бы он попросил. Невозможно до конца объяснить, как ему удавалось внушать столь сильные преданность, веру и уверенность. Если бы это можно было свести к формуле, мир был бы полон Брайантов; как и все великие лидеры, он обладал чем-то таинственным, что заставляло окружающих стремиться превзойти самих себя ради его одобрения.

— В нём было что-то такое, из-за чего хотелось пробить для него стену головой, — говорил Кенни Стейблер. — Что угодно ради того, чтобы он похлопал тебя по спине. Это значило всё — добиться от него положительного признания.

По воскресеньям в полдень во время сезона игроки набивались в гостиную Bryant Hall перед телевизором в надежде услышать своё имя в программе The Bear Bryant Show. В 1974 году дефенсив-тэкл второго курса Боб Баумхауэр сидел в окружении товарищей, когда Медведь похвалил мощнейший захват — исполненный Бобом Беллхаусом!

— Я был уничтожен, — вспоминал Баумхауэр. — Просто раздавлен. После этого я решил играть настолько хорошо, чтобы он всё-таки выучил моё имя.

До некоторых игроков Брайант так и не смог достучаться. Многие собирали чемоданы и покупали автобусный билет домой, не сомневаясь, что Беар Брайант — самый жестокий и неразумный придурок на свете. Хотя подавляющее большинство тех, кто провёл в Алабаме четыре года, боготворили и любили его, бывший линейный Стивен Райт представлял собой резкое исключение.

Райт, тэкл высочайшего уровня из Луисвилла, штат Кентукки, которого приглашали практически все ведущие университеты страны, приехал в Алабаму в 1960 году при росте около двух метров и весе 127 килограммов — и тут же услышал, что должен сбросить двадцать семь килограммов. В эпоху быстрых маленьких парней он был слишком большим для футбола Пола Брайанта. Райт похудел, а вместе с весом потерял значительную часть силы. И постепенно возненавидел тренера.

— Что ни сделай — всё было неправильно, — говорил Райт. — Я страшно злился на тренера Брайанта. Я действительно не подходил их системе со всеми этими маленькими игроками, но тогда зачем они вообще меня приглашали? Мне понадобилось много времени, чтобы избавиться от этой обиды.

Райт, почти не игравший у Брайанта в 1962–63 годах, а позже ставший стартовым игроком «Грин-Бей Пэкерс», считал, что плохо вписывался в систему «Бамы» ещё и потому, что мотивация страхом на него не действовала, а сам он вырос в образованной семье.

— Определённый тип спортсменов Брайант мог мотивировать лучше кого угодно, — говорил он. — Но я был другим. Я его не боялся, и мне требовалась другая мотивация.

Сравнивая Брайанта с легендой «Пэкерс» Винсом Ломбарди, Райт говорил:

— «Медведь» сказал бы тебе: «Пробей головой эту стену». И если бы тебе хватило смелости — а большинству не хватало — ты бы спросил: «Зачем?» Он бы ответил: «Потому что, если не пробьёшь, я выгоню тебя из команды, сделаю так, чтобы ты больше никогда не играл в футбол, и опозорю тебя, твою маму и папу, ведь ты первый человек в семье, который вообще поступил в колледж». А Винс Ломбарди сказал бы: «Пробей головой эту стену». Ты спросил бы: «Зачем?» — и он ответил бы: «Потому что это сделает тебя лучшим футболистом». Для меня Ломбарди был лучше.

Ли Рой Джордан, лайнбекер All-America из Алабамы, впоследствии ставший All-Pro в «Даллас Ковбойс», ставил Брайанта выше многолетнего тренера «Ковбойс» Тома Лэндри.

— Тренер Лэндри был великим тактиком — пожалуй, лучшим из всех, кого я видел, — говорил он. — Но ему чего-то не хватало в эмоциональном плане. А тренер Брайант был мастером внушить тебе ощущение, что ты способен выйти против всего мира и надрать ему задницу. Нам просто казалось: пока он на нашей стороне, победить нас невозможно.

Хотя в течение недели Брайант временами сознательно разжигал эмоции команды, непосредственно в день матча он редко прибегал к подобным приёмам. Он считал, что пламенные речи перед игрой скорее могут дать обратный эффект. Но при необходимости он умел поиграть с головами своих игроков — как в матче 1960 года, когда «Тайд» ушёл в раздевалку после первой половины, уступая «Джорджии Тек» 0:15. Брайант произнёс свою знаменитую фразу: «Теперь они как раз там, где нам нужно», оставив команду в полном недоумении, после чего «Кримсон Тайд» совершил невероятный камбэк и победил 16:15.

— По субботам тренер старался убрать эмоции из игры, — говорил Макколлоу. — Всё было очень методично, по-деловому. Он хотел, чтобы мы думали о своих заданиях. Конечно, где-то в глубине головы оставалось всё то, через что он заставил нас пройти психологически… вся тяжёлая работа и жертвы… все люди, которых мы представляли.

— Ты прекрасно понимал: теперь уж обязан выложиться до конца, — говорил Билл Оливер, игрок чемпионской команды 1961 года, впоследствии ставший координатором защиты «Оберна». — Тебя уже пропустили через мясорубку. С ним на нашей стороне казалось, что мы можем обыграть кого угодно. И ты совершенно точно знал: что бы ни случилось в субботу, легче, чем на тренировках, уже будет.

Когда команда Брайанта побеждала, он неизменно осыпал похвалами игроков и помощников, сводя собственный вклад к минимуму. Когда проигрывала — при любых обстоятельствах всю вину брал на себя. Если команда оказалась не готова к матчу, значит, виноват он. Помимо того, что такой подход не позволял людям внутри программы перекладывать ответственность друг на друга, скромность Брайанта сильно действовала на игроков и давала им ещё одну причину не подвести тренера.

Перед матчами «Медведь» часто находил способ снять напряжение. Иногда отпускал шутку, иногда рассказывал историю из собственной жизни. Один необычный случай произошёл перед матчем 1982 года против «Пенн Стейт» в Бирмингеме, который показывали по национальному телевидению. Обычно на командный приём пищи перед игрой все обязаны были приходить в галстуках, но в тот день Брайант ничего о них не сказал. Большинство игроков решили, что правило отменили из-за необычно раннего завтрака перед полуденным началом матча, поэтому утром из семидесяти трёх человек выездного состава лишь около дюжины явились в галстуках.

Босс взорвался и потребовал, чтобы все немедленно привели себя в соответствие с дресс-кодом. Игроки — вместе с несколькими ассистентами, тоже оставшимися без галстуков, — бросились по гостинице, выпрашивая шёлковые полоски у болельщиков и сотрудников. Дефенсив-бек Рокки Колберн уговорил официанта отдать ему пристёгивающуюся бабочку.

Когда все вновь собрались за столом, старый тренер широко улыбнулся морю горошка и полосок. Его помощники считали, что Брайант специально позволил игрокам решить, будто требования к одежде смягчили, а затем устроил великую охоту за галстуками, чтобы снять напряжение перед важным матчем. Совершенно раскованная «Бама» после этого разгромила будущего национального чемпиона «Ниттани Лайонс» 42:21 — в последней великой победе эпохи Брайанта.

Было чуть за одиннадцать вечера обычного учебного дня 1968 года, когда старшеклассника Джеффа Рузи разбудил голос матери.

— Тебе звонит тренер Пол Брайант, — нервно сказала она.

Сначала выдающийся лайнбекер из Джексонвилла, штат Флорида, решил, что кто-то из друзей над ним разыгрывает, но стоило взять трубку, и сомнений не осталось. Голос невозможно было спутать. «Кримсон Тайд» несколько месяцев приглашал Рузи, а тот выбирал между «Бамой» и ещё несколькими университетами. Но «Медведь» сказал, что сейчас составляет планы на ближайшие четыре года и хочет получить ответ немедленно.

— Я могу на тебя рассчитывать? — спросил хриплый голос.

Не задумываясь, Рузи выпалил:

— Да, сэр!

Когда разговор закончился, отец Рузи, подслушивавший у двери, спросил сына, понимает ли тот, что только что дал обязательство.

— Да, сэр, — ответил всё ещё ошеломлённый парень. — Я просто не смог сказать тренеру Брайанту «нет».

Харизма Брайанта и его легендарный статус сильно усложняли школьным спортсменам возможность ему отказать. Как хороший продавец, он прекрасно знал, на какие кнопки нажимать, — и умел довести сделку до конца. Он понимал молодых людей, мечтавших чего-то добиться, но не менее важно было другое: к нему тянулись мамы и папы. Родители видели в нём суррогатного отца благодаря репутации строгого воспитателя. Они верили, что Брайант заставит их сыновей посещать занятия и не даст им вляпаться в неприятности. И он действительно это делал.

— Наверное, многие считали все эти разговоры про мам и пап обычным пиаром, но тренер действительно хотел знать, из какой семьи происходит игрок, — говорил многолетний координатор по рекрутингу Клем Гриска. — Он понимал, что важно, в какой среде вырос парень, привык ли он трудиться, есть ли у него определённые ценности.

По мере того как миф о Медведе становился всё мощнее, его ассистенты брали на себя всё больше работы по оценке и привлечению игроков, однако непревзойдённый статус Брайанта придавал «Кримсон Тайд» особую притягательность, с которой мало какая программа могла сравниться. Игроки подписывали соглашение с «Джорджией», потому что хотели играть за «Джорджию», но с Алабамой — потому что хотели играть у Беара Брайанта.

— Нам, тренерам, всем нравится думать, будто игрок приходит в наш университет ради нас, — говорил Джон Маккей. — Но я, если честно, не думаю, что слишком много ребят шли в «Южную Калифорнию», чтобы играть лично у меня. С Полом никаких сомнений не было. Они могли изучать бизнес, педагогику или что угодно ещё, но мамы и папы отправляли их в Таскалусу играть у него.

Репутация «Медведя» — жёсткость, работа круглый год и высочайшие требования — вероятно, отпугивала не меньше спортсменов, чем привлекала.

— В школе у меня был приятель, хороший спортсмен, который наслушался историй об этом человеке и решил, что ему такое вообще не нужно, — вспоминал Билл Бэттл. — Поэтому он отправился в «Оберн».

Но те, кто всё же выбирал Алабаму, уже были мотивированы доказать, что способны соответствовать требованиям, а потому, оказавшись в кампусе, легче поддавались психологическому воздействию Брайанта.

С годами Брайант учился на своих ошибках и становился мудрее как тренер — особенно в обращении с проблемными игроками.

Ближе к концу жизни, отдыхая с друзьями, он часто сожалел о том, как потерял халфбека Кеннета Холла. Холл, возможно самый талантливый спортсмен, приглашённый в «Техас A&M» за четыре года работы там Брайанта, дважды не пришёл на тренировку и попросил тренера дать ему третий шанс. Брайант отказал. Эта история стала примером того, как порой он слишком усердно играл роль сурового и непреклонного наставника.

Он так и не перестал требовать от игроков максимума и не стал терпимее к нарушению правил или недостатку старания, однако научился использовать собственную приземлённую психологию, чтобы спасать некоторых заблудившихся спортсменов.

У Боба Баумхауэра было всё необходимое. Дефенсив-тэкл ростом около 193 сантиметров и весом 113 килограммов обладал потрясающей быстротой и силой. Баумхауэр вырос во Флориде, но ещё в школе переехал в Таскалусу. На первом курсе он не играл, однако следующей весной стремительно поднялся в иерархии и перед сезоном 1974 года числился игроком первого состава. Но в августе приехал в плохой форме, не уложился в установленное время в обязательном для всех игроков «Бамы» забеге на милю и с началом двухразовых тренировок обнаружил на себе жёлтую майку четвёртого состава. Разозлённый и униженный, он ушёл из команды.

— У меня было типичное мышление девятнадцатилетнего парня, которому кажется, что он всё знает, — говорил Баумхауэр. — Я решил, что они просто издеваются надо мной, а мне это не нужно. Могу уйти куда-нибудь ещё.

На следующий день один из ассистентов сообщил Баумхауэру, что Брайант хочет поговорить с ним и его отцом. Старик понял, что ошибся, подумал Баумхауэр. Сейчас будет умолять меня вернуться.

Когда отец с сыном вошли в кабинет Брайанта, тренер тепло поприветствовал отца и презрительно посмотрел на парня.

— Какого чёрта ты здесь делаешь? Я хотел поговорить с твоим отцом!

— Мне сказали, что вы хотите поговорить со мной…

— Мне незачем разговаривать с трусом, который всё бросил!

Но раз Баумхауэр уже пришёл, продолжил Брайант, пусть садится. Отец с сыном глубоко провалились в диван и посмотрели вверх на Брайанта, сидевшего за чуть приподнятым столом и попыхивавшего сигаретой. Тренер спросил Баумхауэра, почему тот ушёл, и молодой человек объяснил.

Тогда Брайант рассказал, почему перевёл его вниз.

— У тебя больше способностей, чем у любого из тех игроков, которые сейчас стоят выше тебя, — сказал он.

Но, очевидно, футбол значил для них больше, потому что они работали, приехали в хорошей форме, а в мире Брайанта тяжёлый труд вознаграждался. Тренер сказал Баумхауэру, что не сможет использовать его, если тот не готов взять на себя обязательство работать изо всех сил и стать победителем. Брайант ни разу не попросил его вернуться, но к концу встречи уже сам Баумхауэр умолял дать ему второй шанс.

— Эта встреча изменила мою жизнь, — говорил он. — Тренер Брайант научил меня смотреть шире. До того момента я был просто рад тому, что вообще нахожусь в команде. У меня не было цели. И мне казалось, что я настолько хорош, что могу делать всё, что захочу, и мне это сойдёт с рук. Но тот разговор зажёг меня, заставил по-настоящему посвятить себя тому, чтобы стать настолько хорошим игроком, насколько я способен. Эта встреча стала переломным моментом в том, как я начал мыслить как мужчина.

К середине сезона 1974 года Баумхауэр уже был игроком стартового состава, а со временем стал одним из лидеров защиты «Бамы», вошёл в All-America в 1976 году и затем провёл одиннадцать сезонов в «Майами Долфинс». Впоследствии, став владельцем сети ресторанов в Алабаме, он значительную часть своих успехов — как на поле, так и за его пределами — приписывал Брайанту.

— Дьюд, у меня есть для тебя работа…

— В Алабаме?

— Да, в Алабаме.

— Я согласен!

— Какого чёрта ты уже согласился? Ты же даже никогда не был в Таскалусе.

Хеннесси принял предложение, даже не спросив о зарплате. Через две недели получил первый чек и понял, что оставил должность главного тренера школьной команды с зарплатой 8500 долларов ради работы ассистентом в колледже за 6000. Его это не волновало. Имело значение лишь одно — возможность работать у лучшего тренера в профессии.

— Большинство из нас сами были готовы ему платить, — говорил Хеннесси, шестнадцать лет проработавший в штабе «Бамы». — Мы бы работали бесплатно. Серьёзно. Вот насколько высокого мнения мы о нём были.

Брайант славился тем, что платил помощникам меньше, чем многие его конкуренты по Юго-Восточной конференции. Однажды он предложил Дэнни Форду работу за десять тысяч долларов в то самое время, когда недавний выпускник «Бамы» раздумывал над предложением от «Истерн Кентукки» на двенадцать тысяч. Форд и его жена ждали первого ребёнка и хотели выбрать более высокую зарплату в меньшем университете.

— Я просто не мог зайти к нему и сказать это в лицо, — вспоминал Форд. — Не мог сообщить, что отказываюсь. До смерти боялся. Прошло дня четыре или пять, я наконец набрался смелости, пришёл к нему и сказал, что хочу остаться. А он ответил, что уже позвонил тренеру Кидду из «Истерн Кентукки» и сообщил, что я к ним не приеду.

Когда ассистент «Миссисипи Стейт» Кен Донахью приехал в 1964 году на собеседование по поводу вакансии в штабе, Брайант поручил Джиму Густрии провести с ним утро и рассказать всё самое плохое о работе в «Баме».

— Я рассказал, что нам мало платят, что отчёты о расходах тяжело согласовать, как ужасно по утрам воняет старая бумажная фабрика — всё, что только мог придумать, — вспоминал Густрии. — Было видно, что он уже начал сомневаться, стоит ли вообще сюда идти.

После примерно получасового разговора с кандидатом Брайант вывел Донахью в приёмную и предложил должность.

— Спасибо за предложение, но, думаю, мне нужно немного подумать, — нервно сказал Донахью.

— Только не думай слишком долго.

— Хорошо. Я согласен.

Брайант вышел за дверь на очередную встречу, а Донахью остался стоять, качая головой, пока Густрии громко смеялся.

— Тренеру Брайанту было очень трудно сказать «нет», — много лет спустя признавался Донахью.

На протяжении всей тренерской карьеры в Алабаме Брайант набирал в штаб множество своих бывших игроков, разбавляя их лишь несколькими людьми со стороны. Это было сознательное решение, определявшее всю систему управления программой. Даже став ассистентами, бывшие игроки оставались его учениками и по-прежнему испытывали благоговение перед боссом. Отношения «игрок — тренер» никогда по-настоящему не прекращались; пройдя через его физические и психологические испытания ещё как футболисты, они были безоговорочно преданы Брайанту, поэтому в штабе «Бамы» почти никогда не возникало внутреннего раздора. Все верили в босса, чувствовали себя у него в долгу, любили его и боялись.

— То, что в штабе было столько его бывших игроков, делало его фигуру ещё более доминирующей, — отмечал Говард Шнелленбергер, ещё один бывший игрок «Кентукки», присоединившийся к «Баме» в начале 1960-х.

Кроме того, в отличие от пришедших со стороны тренеров, они прекрасно знали, как именно Брайант хочет, чтобы его помощники тренировали, благодаря чему в Алабаме сохранялась необычайная преемственность в методах обучения. Он поощрял — и помогал — ассистентам подниматься по карьерной лестнице, переходить на более хорошие должности, иногда становиться главными тренерами, и за тридцать восемь лет работы вообще не уволил ни одного помощника.

— Речь о человеке, который был предан тебе, — говорил Хеннесси. — Атмосфера в штабе была великолепной. Все ходили с улыбкой. Если ты говорил ему правду, то знал: он будет тебе верен и поступит с тобой справедливо.

Хотя зарплаты ассистентов часто уступали предложениям конкурентов, за долгие часы работы и преданность Брайант вознаграждал их премиями за участие в боулах и бесплатными автомобилями от местных дилеров.

— Ради него просто хотелось пахать до изнеможения, — говорил Боб Форд, работавший у Брайанта с 1958 по 1962 год.

При всём взаимном уважении между тренером и помощниками сотрудники штаба прекрасно понимали границы этих отношений. Однажды днём в сезоне 1958 года Брайант ушёл с тренировки пораньше, чтобы успеть на выступление, и, когда остальные тренеры вернулись в раздевалку, он стоял возле своего шкафчика и завязывал галстук. Боб Форд, недавно пришедший в штаб, проходя мимо босса, совершенно буднично спросил:

— Куда так торопитесь?

Брайант с грохотом захлопнул дверцу шкафчика и уставился на Форда.

— Что ты сказал?

— Я просто спросил: «Куда так торопитесь?»

Взгляд Медведя был убийственным.

— Что ты сказал?

— А в это время, — вспоминал позже Форд, — Карни Лэсли и Джин Столлингс прятались сзади в душевых. Они уже понимали, что новичок ляпнул что-то не то. Я просто хотел поддержать обычный разговор, но у тренера Брайанта такое не проходило. На работе для него ничего «обычного» не существовало.

Хотя Брайант требовал преданности, подхалимов он терпеть не мог. Он настаивал, чтобы помощники высказывали собственное мнение. Постоянный приток новых людей и новых идей тоже играл огромную роль в его успехе.

— Многие тренеры совершают одну ошибку — окружают себя одними и теми же людьми, которые думают точно так же, — говорил он. — А я никогда не нанимаю тренера, если тот не знает о футболе чего-то такого, чего не знаю я.

На командных собраниях Брайант часто говорил не только о футболе, но и о самых разных сторонах жизни. Игроки слушали, затаив дыхание, порой буквально сидя на краю стула, чтобы не пропустить ни слова.

— Когда он говорил, стояла невероятная тишина, — вспоминал Билл Оливер, игрок чемпионской команды 1961 года.

— Словно ты оглох, — говорил Джимми Фуллер. — Будто ничего другого в мире не существовало.

Иногда Брайант читал стихотворение, которое его тронуло. В другие дни искренне говорил о ситуациях, с которыми его игроки, вероятно, столкнутся в жизни. Каждое лето, когда приезжала новая группа первокурсников, он доставал любимую газетную вырезку — письмо из колонки Энн Лэндерс. В нём от лица молодого человека, словно наблюдающего за собственными похоронами, рассказывалась предостерегающая история о последствиях безрассудного поведения в юности.

Одной из величайших сильных сторон Брайанта как мотиватора была его способность заставить молодых людей поверить, что футбол — нечто большее, чем просто игра. Для него самого он всегда был больше игры: футбол был его жизнью. Брайант верил, что спорт преподаёт важные уроки, которым нельзя научиться ни в школе, ни дома: преданность делу, настойчивость, жертвенность, ответственность и дисциплину. Многие тренеры любят говорить о том, как они «превращают мальчиков в мужчин», но Брайант действительно переживал за своих игроков и хотел, чтобы они выросли успешными людьми с сильным характером. Он тратил массу времени, помогая бывшим игрокам устраиваться на работу, а те часто звонили ему за советом по поводу карьеры или семейных проблем. Даже после окончания колледжа они не могли смириться с мыслью, что разочаровали его.

— Для тренера главное было стремиться к совершенству во всём, что ты делаешь, — говорил один из его квотербеков Стедман Шили. — Он учил нас тем мелочам, из которых складывается успех в жизни: ставить высокие цели, много работать, жить правильно.

Незадолго до смерти Брайант сказал журналисту:

— Больше всего я горжусь всеми теми людьми, которые хорошо устроились в жизни, чем бы они ни занимались. Для меня это важнее всех побед.

Сотни учеников Брайанта, окончивших колледж и добившихся успеха в самых разных профессиях, конечно, не получили от него гарантированный путь к славе, богатству и счастью. Но их жизни сформировали уроки, которые он преподавал им через футбол. Он мотивировал их не только хорошо играть на футбольном поле, но и, как любил говорить сам, «побеждать в жизни». Подавляющее большинство тех, кто выдержал четыре года под его руководством, боготворили его. Многие с гордостью называли Брайанта человеком, оказавшим на их жизнь самое большое влияние.

— Он научил нас, как жить, — говорил доктор Гейлон Макколлоу.

Ещё поразительнее всех его рекордов и достижений то место, которое Брайант продолжал занимать в жизни стольких бывших игроков — людей, до сих пор вспоминавших его одновременно с любовью и благоговением.

— Не проходит и дня, чтобы я о нём не подумал, — говорил Джимми Фуллер. — Никто в жизни не оказывал на меня такого влияния. Бывают дни, когда я не думаю о своём отце, хотя очень его любил. Но не бывает дня, чтобы я не вспомнил тренера Брайанта и что-нибудь из того, чему он меня научил.

P/S

Если вам нравится перевод — буду рад лайку, репосту или подписке. Это лучший способ поддержать канал и помочь ему расти - t.me/firstdown_ru